вернуться

Интервью: Димитрис Папаиоанну

Интервью с выдающимся греческим режиссером, хореографом и художником Димитрисом Папаиоанну, получившим известность благодаря постановке Олимпийских игр в Афинах в 2004 году. Папаиоанну привез в Санкт-Петербург свой спектакль «Великий Укротитель», показы которого состоялись на сцене Александринского театра в рамках Театральной Олимпиады 2019.

Димитрис Папаиоанну крупный греческий режиссер, хореограф, художник. Известность получил благодаря постановке церемонии открытия Олимпийских игр в Афинах в 2004 году. Его произведения всегда полны многочисленных реминисценций, аллюзий, зашифрованных посланий, разгадка которых доставляет самое настоящее интеллектуальное удовольствие.

В рамках Театральной олимпиады Папаиоанну представил свой спектакль «Великий укротитель», демонстрация которого состоялась на сцене Александринского театра в Санкт-Петербурге.

Корреспондент ИА regnum пообщался с греческим режиссером, расспросив его о новом спектакле, взглядах на смысл и предназначение искусства, а также о духовной близости русской и греческой культур.

 

 О чем Ваш новый спектакль «Великий укротитель?» Что Вы хотели им сказать?

— Этот спектакль об археологии памяти. Гомер называл время укрощающим все, мы решили немного облегчить название, так получился «Великий укротитель». Спектакль о человеке, пытающемся укротить время, укротить свою энергию и энергию вокруг него. Он пытается стать плодотворным человеком, который может оставить что-то после себя. Он познающий самого себя и примиряющийся с идеей смерти и конечности бытия.

 

 Как-то Вы сказали, что Ваши работы зритель понимать не должен, он должен их интерпретировать. Но ведь зритель, интерпретируя то или иное произведение, должен от чего-то отталкиваться? И тут вступает во взаимодействие личный опыт зрителя с тем, что Вы ему показываете. Соответственно, Вы так или иначе направляете фантазию зрителя в определенное русло. Каким образом это происходит?

— Молодец. Замечательный вопрос. Я верю в то, что искусство абсолютно необходимо для человека и человечества. Искусство мы не можем до конца объяснить словами, оно многогранно. Лучшее произведение искусства — это то, о котором мы рассказываем друзьям примерно следующее: «Я увидел вот это, а еще вот это, а еще вот то, но ты не должен меня слушать, а должен увидеть это сам, потому что то, что ты увидишь, будет чем-то особенным и непохожим на мои ощущения».

Я создаю свои произведения без слов, но я должен как-то со своим зрителем коммуницировать. Для этого я использую всем нам знакомые из жизни жесты и действия. Также я использую символы и архетипы, которые характерны для человеческой расы. Я их закручиваю и стараюсь перевернуть таким образом, чтобы они одновременно нам казались знакомыми и не знакомыми. И то, что сейчас я описываю, использовалось многими художниками. Я создаю определенные картины, которые отсылают нас к произведениям искусства, которые, в свою очередь, отсылают к архетипам. Коммуникация должна быть не только на рациональном уровне, но еще и на каком-то другом.

 

 Какова с Вашей точки зрения миссия искусства? Должно ли оно как-то трансформировать человека, сделать лучше?

— Искусство не очень полезно в качестве инструмента для трансформации общества. Но оно помогает трансформировать конкретного человека, что в свою очередь уже может повлиять на общество. Каждый раз, когда я ухожу со спектакля Пины Бауш, я чувствую, что я больше люблю людей вокруг себя. Со всеми их сложностями, с темной стороной их души, я, несмотря ни на что, начинаю принимать их со всей любовью. Бертольд Брехт говорил об искусстве, что оно усиливает желание жить. Древнегреческий театр в Эпидавре находится в святилище Асклепия. Соответственно, справедливо было бы сказать, что театр в Древней Греции занимался чем-то в роде группового психоанализа. Именно сюда пришли афиняне, чтобы посмотреть трагедию «Персы», в которой описывался весь ужас побежденных. Это работало против скверны в обществе. В этом и состоит миссия искусства.

 

 В одном из интервью Вы сказали, что художник не должен быть скован нормами морали и религии, он должен быть от них свободен. Могли бы Вы немного раскрыть эту мысль. Чем плохи моральные оковы?

— Я не говорил о том, что художник должен быть свободен от морали. Конечно, мы не должны бездумно принимать что-либо, кем-то называемую мораль. Человек искусства должен сам создавать моральные нормы и принципы. Даже в детской игре есть свои правила. Автономия — красивое греческое слово. Это означает твои собственные правила, но не свободу от всяких правил.

 

 Ваш соотечественник Теодорус Терзопулос высказал мысль по поводу русского театра, которая не дает мне до сих пор покоя. Русский театр после развала СССР пошел по пути европейского постмодернизма, в значительной части отказавшись от своих корней. Стал скорее подражать, нежели создавать свое. Согласны ли Вы с такой оценкой? Каковы причины подобного феномена?

— Я не знаком с русским театром, поэтому не могу это комментировать. Однако у меня есть мысль на сей счет. Все страны, которые по каким-то причинам отказались от своего наследия и уже не создают что-то свое, проходят через фазу слепого подражания, причем не самым лучшим образцам. Но это лишь фаза — временное явление. В Греции, например, не было Ренессанса, несмотря на то, что сам Ренессанс был основан на греческой традиции и был так близко от нас — в Италии. Причиной тому было то, что Греция была частью Османской империи. У нас выпал целый период в развитии. Я думаю, что Теодор говорил о том, что он сожалеет, что российский театр в погоне за чем-то современным, за постмодернизмом отказался от своей традиции.

 

 Вы говорили об экзистенциальной тьме, проявляющейся как в русском искусстве, так и в искусстве греческом, что сближает наши народы. Фундаментальна ли эта тьма или, может быть, в нашей душе есть свет?

— Мне кажется, что эта тьма, я бы еще назвал ее внутренней меланхолией, внутренней печалью, которая объединяет два наших народа, она проявляется благодаря в том числе особенностям нашего географического расположения, особенности нашей связи с телом и многим другим факторам.

Но в наших душах есть и огромный свет. Я отнюдь не хочу сказать о фундаментальности тьмы в наших душах, я говорю о небольшом привкусе меланхолии, объединяющем наши народы. Греки очень любят русскую культуру. Мы обожаем Чехова, Толстого, Достоевского, любим фильмы Тарковского. Все это очень популярно у нас как раз благодаря нашей внутренней связи, между нашими народами.

 

 Может ли быть искусство вне политики?

— Я считаю, что ничего нет вне политики. Я верю, что личное является политическим. Но все, что несет какой-то моральный посыл, — это не искусство. Искусство всегда на грани, оно всегда не вполне понятно. Даже когда великое искусство находится на службе у тоталитарных режимов, какой-либо идеологии — религиозной или не религиозной. Если это великое искусство, то оно всегда имеет две стороны, оно не однозначно. Все остальное — это простая дидактика. К примеру сюжет распятия Христа в западном искусстве. У наиболее талантливых художников всегда в подобных изображениях присутствует элемент эротизма. Это и есть та неоднозначность, о которой я говорю — страдание рука об руку с эротизмом. Великое искусство несет всегда в себе нечто большее.

 

 Можете назвать трех деятелей искусства, больше всего повлиявших именно на Вас, на Ваше творчество.

— Да… (задумчиво) Дэвид Хокни, Яннис Кунеллис, Пина Бауш.

 

 Назовите лучших, с Вашей точки зрения, современных театральных режиссеров.

— Ромео Кастеллуччи, Роберт Уилсон, Пина Бауш.